by J.Kapelyan, 12.06.2017
I am beginning to record my memories of my first drawing teacher, Boris Fedorovich Belyaev, the head of the art studio at the Bobruisk House of Pioneers. Let these entries take the form of small fragments, like the stones of a mosaic.
I began studying at the art studio in 1947. I have preserved several of my first drawings made in the group, signed and dated 1947. In 1952, I enrolled in the Leningrad Art College, but I would return to Bobruisk during vacations and visit B. F.
Boris Fedorovich worked as an art studio instructor immediately after the war (evidently from 1944, following the liberation of Minsk from German occupation, or from 1945) until the end of his life. I do not remember the exact year of his death, but it seems to have been 1965.
He was slender, lean, tall, with straight fair hair combed back, light eyes, a well-modulated voice, and an open, kind gaze. He participated in an adult theatrical group at the Teachers' House; indeed, he resembled an actor.
The Bobruisk House of Pioneers occupied a separate small house with a two-story wing featuring a balcony, located in a small park at the intersection of Bakharov and Pushkin streets. The art studio—as the drawing group was always called—was located on the second floor of this wing. On the first floor was a large hall with additional rooms. A dance group practiced in the large hall, while the administration and a music group occupied the other rooms. Celebratory meetings and concerts were held in the central hall during holidays.
In the courtyard, there was a brick annex where movies were shown. We, the studio students, watched movies for free once a week.
Boris Fedorovich did not have a professional art education (perhaps I am mistaken), but he succeeded in instilling such a deep love of art in his students that it fully compensated for this lack. During those difficult post-war years, he kept many boys away from the delinquency of the streets.
The studio students were divided into three groups: seniors, intermediates, and juniors—not so much by age as by skill level. Each group had its own specific assignments.
An atmosphere of friendship and respect reigned in the art studio. There were children of various nationalities, but I do not recall a single instance of antisemitism within the studio walls. Boris Fedorovich taught not only drawing, painting, and composition, but he also nurtured mutual respect, honesty, cultured behavior, and ethics. There was neither rudeness nor envy in the group. There were also girls in our studio, and the attitude toward them was always deeply respectful.
The classes in the art studio were serious; we met two or three times a week for two hours per session, though we often stayed much later. On Sunday mornings, under natural daylight, we practiced painting. In the studio, we drew and painted mostly still lifes; different still lifes were set up for the various groups. These still lifes consisted of household objects, tableware, tools, and drapery, or flowers, vegetables, fruits, and draperies.
How many candlesticks, bottles, jars, decanters, vases, teapots, fruits, and vegetables I drew! There were also plaster visual aids in the studio: rosettes, a trefoil, cross-sections of David’s face, and David's foot.
The learning process was collective; we learned from one another. Boris Fedorovich gave individual critiques to each student, while everyone else watched and listened. An artwork would be placed at a distance for a collective discussion, and we shared in the success of our peers.
Our second theme was landscape. There were collective outings to paint landscapes outdoors (beyond the town, by the Berezina River) and even long-distance field trips. I remember that as early as 1947, we painted broken and burnt-out tanks, cannons, and military vehicles near Bobruisk (this was the site of the Bobruisk Pocket). Once, while we were drawing by the Berezina River, a student named Katsnelson began to drown while swimming; Boris Fedorovich and his wife saved his life.
We also studied composition, creating our own original works. The themes varied: military, partisan, the struggle for peace, games, and school. I remember that for one exhibition, Poplavsky painted an oil canvas titled "From the Dugout to a New House," while Asetsky painted "They Captured a Scout." This was around 1949 or 1950, on the eve of their enrollment in the Minsk Art School.
The finest works were selected for exhibitions. These exhibitions varied—ranging from republican exhibitions held in Minsk to school and club displays; our studio students' works were even presented at the Exhibition of Achievements of the National Economy. We received various prizes and awards. In the republican children's exhibitions, the works of young artists from two cities stood out prominently: Minsk and Bobruisk.
Our art studio competed with the drawing group of the Minsk House of Pioneers, which was led by the well-known artist Katkov. Many of B. F.’s students graduated from art schools and institutes across the Soviet Union and became professional artists; the same was true for Katkov—many famous modern Belarusian artists were Katkov’s pupils. The studio maintained a register of graduates, and our number eventually reached 150.
The House of Pioneers organized joint trips for all its groups; one such trip was a 3-to-4-day steamboat journey to Kyiv, and there were several bus trips to Minsk. We went on hiking expeditions; I remember one such trek to a highly successful collective farm whose chairman was Orlovsky, a Hero of War or Labor. We walked about 25 kilometers to get there and slept on the school floor; we asked for hay to use as bedding, but we were refused.
The art studio was our alma mater. We were drawn to it, and even when we were already studying at art institutions in other cities, we did not lose contact. During vacations, we would return there to meet with Boris Fedorovich.
We drew more frequently; painting occupied second place. Perhaps that is why more graphic artists than painters emerged from our ranks. We worked in color primarily with watercolors, and in the senior group, with oils as well.
The matter of brushes was a separate issue. Watercolor brushes made of soft squirrel hair (we had only heard rumors of sable kolinsky brushes) were in short supply; there was nowhere to buy them, so we made homemade brushes from our own hair or animal fur. Later, while already studying in Minsk, I asked Asetsky (who was then in charge of the Art Fund) for brushes for our studio, and he arranged for 10 brushes to be sold to us from the Fund's kiosk. This was during the 1960s.
In the summer of 1965, Boris Fedorovich fell ill and was transferred from Bobruisk to a hospital in Minsk. I visited him there. On one of my visits, I saw that he was entirely yellow—his face and body—evidently due to bile buildup. He was optimistic, as always; I spent time with him but left feeling very anxious. The next morning, I received a sad call from the hospital informing me that Boris Fedorovich had passed away.
I contacted Fima Shaulov, a former studio classmate who was living in Minsk at the time. We somehow managed to secure a flatbed truck and transported B. F. back to Bobruisk. The viewing took place at the House of Pioneers, and from there, the funeral procession proceeded to the cemetery on the Minsk Highway (opposite the tire factory). From the highway, the coffin was carried by hand for about 100 meters. Among those carrying it, I remember Grigory Poplavsky, who had traveled from Minsk for the funeral; evidently, there were other visiting studio graduates as well.
A year later, a bronze monument appeared on B. F.’s grave in the form of a column topped with a bust of Boris Fedorovich, sculpted by our studio classmate Boreiko. (Following Boris Fedorovich's passing, Boreiko took over teaching at the art studio.) The day after the funeral, I visited Belyaev's wife at their home; unfortunately, I do not recall her name. She was a physically resilient and exceptionally modest woman—the pillar of support for Boris Fedorovich. She invited all the studio students to take an art book from his library as a keepsake. I took the book "The Etchings of Rembrandt," which I still cherish to this day.
The names of my studio peers come to mind: Semyon Shegelman, our first graduate, who immediately enrolled in and graduated from the Riga Academy as a graphic artist and now lives in Montreal; Grigory Poplavsky and Ludwig Asetsky, who graduated from the Minsk Art School and then the institute; Levin, who studied at the same school in Leningrad from which I later graduated. Among the veterans, I remember Kolya Ruban, who graduated from the Kostroma School and studied for some time in Leningrad—his nickname was "Tubik" [Tube]. Katsnelson, Genfeld. The handsome Aleksey Kozlov, with curls like David's and a missing finger on one hand; Egorov, who also studied in Leningrad, played the guitar, and sang opera arias; Gelfand, who became an architect. My friend Lenya Marchenko, who graduated from the Penza School and the art institute. Boreiko, Bryukhovetsky, Mikhailovsky, Zhan (I remember only his first name), Lenya Guretsky, Fima Shaulov, Morozov, Mazur, Semyon Abramov, Arseniy Godin, Leonid Okun.
Now the House of Pioneers is closed. It is a great pity.
Additional Data
Members of the Union of Artists of Belarus who originated from Bobruisk:
Nartova Svetlana Ivanovna — decorative and applied arts. Born in 1932 in Bobruisk.
Domorad Vladimir Aleksandrovich — graphic artist. Born in 1919, lived and worked in Bobruisk.
Malishevsky Algert Adamovich — painter. Born in Bobruisk in 1921.
Davidovich Isaak Aronovich — painter, graphic artist. Born in Bobruisk in 1911.
Ivakin Gennady Petrovich — theatrical designer. Born in Bobruisk in 1936.
Kapelyan Joseph Khaimovich — graphic artist, painter. Born in Bobruisk in 1936, has lived in Israel since 1980.
Lagun Vladimir Andreeвич — painter. Born in 1922, lived for several years in Bobruisk and worked in an art workshop. He rented an apartment on Bobrov Lane, not far from where I lived (42 Bobrov St.). He worked at home, and as a boy, I would go to watch how a real artist works, and he never chased me away. In 1978, when I was being demonstratively expelled from the Union of Artists at a meeting due to filing my documents to emigrate to Israel, he spoke up loudly from his seat: "Why are you pick on him? Let him go!"
Воспоминания о Б.Ф.Беляеве
И. Капелян, 12.06.2017
Приступаю к записям воспоминаний о своём первом учителе рисования Борисе Фёдоровиче Беляеве, руководителе изокружка Бобруйского Дома пионеров.
Пусть записи будут в виде маленьких отрывков, словно камни мозаики.
Я начал заниматься в изостудии с 1947 года. У меня сохранилось несколько первых рисунков, сделанных в кружке, подписанных 1947 годом. В 1952 году я поступил в Ленинградское художественное училище, но приезжал в Бобруйск на каникулы и приходил к Б. Ф.
Борис Фёдорович работал преподавателем изокружка сразу после войны (очевидно, с 1944 года, после освобождения Минска от немецкой оккупации, или с 1945 года) и до конца своей жизни. Год его смерти точно не помню, кажется, 1965-й.
Он был стройным, худощавым, высокого роста, с русыми прямыми волосами, зачёсанными назад, со светлыми глазами, с поставленным голосом, открытым и добрым взглядом. Он занимался в театральном кружке для взрослых при Доме учителя и, действительно, был похож на артиста.
Дом пионеров города Бобруйска занимал отдельный домик с двухэтажным флигелем с балконом в маленьком парке на перекрёстке улиц Бахарова и Пушкина. В этом флигеле на втором этаже находилась изостудия — так всегда называли кружок рисования. На первом этаже был большой зал с дополнительными комнатами. В большом зале занималась танцевальная группа, в других комнатах находились администрация и музыкальный кружок. В центральном зале проходили по праздникам торжественные заседания и концерты.
Во дворе была кирпичная пристройка, в которой показывали кино. Мы, студийцы, раз в неделю смотрели кино бесплатно.
Борис Фёдорович не имел профессионального образования (возможно, я ошибаюсь), но сумел привить ученикам такую любовь к искусству, что это компенсировало данный недостаток. В те послевоенные трудные годы он отвлёк многих мальчишек от хулиганской улицы.
Студийцы делились на три группы: старшие, средние и младшие — не столько по возрасту, сколько по навыкам. Для каждой группы были свои задания.
В изостудии царила атмосфера дружбы и уважения. Были ребята разных национальностей, но не помню ни одного случая антисемитизма внутри студии. Борис Фёдорович учил не только рисунку, живописи и композиции, но и воспитывал взаимоуважение, честность, культурное поведение, этику. В кружке не было ни грубости, ни зависти. В нашей студии были и девочки. Отношение к ним всегда было уважительное.
Занятия в изостудии были серьёзными, занимались два или три раза в неделю по два часа каждое занятие, часто задерживались и дольше. По воскресеньям с утра при дневном освещении занимались живописью. В изостудии рисовали и писали, в основном, натюрморты — для разных групп ставили разные постановки. Натюрморты состояли из предметов быта, посуды, инструментов и драпировок, или же из цветов, овощей, фруктов и ткани.
Сколько я перерисовал подсвечников, бутылок, банок, графинов, ваз, чайников, фруктов и овощей! Были в студии также и гипсовые наглядные пособия: розетки, трехлистник, слепки частей лица Давида и его же стопа.
Учёба шла коллективно, учились друг у друга. Борис Фёдорович делал каждому индивидуальные замечания, а все остальные смотрели и слушали. Работа отставлялась на расстояние — и шло коллективное обсуждение, все искренне радовались успехам товарищей.
Второй темой был пейзаж. Бывали коллективные выходы на природу (за город, на Березину) и даже выезды. Помню, ещё в 1947 году мы рисовали под Бобруйском разбитые и обгорелые танки, пушки, машины (это было место Бобруйского котла). Однажды во время рисования на реке Березине произошёл такой случай: при купании начал тонуть кружковец Кацнельсон, и Борис Фёдорович с женой спасли его.
Занимались мы и композицией, сочиняли свои произведения. Темы были разные: военные, партизанские, борьба за мир, игры, школа. К одной выставке, помню, Поплавский написал картину маслом «Из землянки в новый дом», а Асецкий — «Языка взяли». Это был 1949 или 1950 год, накануне их поступления в Минское художественное училище.
Лучшие работы отбирались для выставок. Выставки были самые разные — от республиканских, которые проходили в Минске, до школьных, клубных; даже на Выставке достижений народного хозяйства (ВДНХ) были представлены работы наших студийцев. Мы получали разные премии и награды. На республиканских детских выставках всегда выделялись работы юных художников двух городов: Минска и Бобруйска.
Наша изостудия соревновалась с рисовальным кружком Минского Дворца пионеров, которым руководил известный художник Катков. Много учеников Б. Ф. окончило художественные учебные заведения (училища и институты) по всему Советскому Союзу и стало профессиональными художниками. То же самое было и у Каткова — многие известные ныне белорусские мастера - это его ученики. В студии вёлся список выпускников, число наших дошло до 150.
В Доме пионеров организовывались совместные поездки всех кружков: одна такая поездка была на пароходе на 3–4 дня в Киев, было и несколько поездок на автобусе в Минск. Ходили в туристические походы. Помню один такой поход в колхоз-миллионер, председателем которого был Герой (войны или труда) Орловский. Шли туда километров 25, ночевали в школе на полу. Просили сено на подстилку — нам отказали.
Изостудия была нашей альма-матер. Нас тянуло туда, и даже когда мы уже учились в художественных заведениях в других городах, мы не теряли связи. Во время каникул мы приезжали в Бобруйск, приходили туда и встречались с Борисом Фёдоровичем.
Мы больше рисовали, живопись была на втором месте. Возможно, поэтому из нас вышло больше графиков, чем живописцев. В основном в цвете работали акварелью, а в старшей группе — и маслом.
Вопрос кистей стоял особо. Кисточки для акварели, мягкие беличьи (о колонковых мы только слышали), были жутким дефицитом, их негде было купить — делали самодельные кисти из собственных волос или шерсти животных. Уже учась в Минске, я попросил кисточки для кружка у Асецкого (он тогда заведовал Художественным фондом), и он распорядился продать из ларька фонда 10 кисточек. Это были 1960-е годы.
Летом 1965 года Борис Фёдорович заболел и был направлен из Бобруйска в Минскую больницу. Я навещал его там. Однажды в день посещения я увидел, что он весь жёлтый — лицо и тело, очевидно, разлилась желчь. Он был, как всегда, оптимистичен. Я побывал у него, но ушёл очень обеспокоенный. Утром мне позвонили из больницы с печальным известием о том, что Борис Фёдорович скончался.
Я связался с Фимой Шауловым, бывшим кружковцем, жившим в это время в Минске. Мы каким-то образом заказали грузовик и перевезли Б. Ф. в Бобруйск. Прощание проходило в Доме пионеров, оттуда хоронить повезли на кладбище на Минском шоссе (напротив шинного завода). От шоссе гроб несли метров 100 на руках. Из несших помню Григория Поплавского, приехавшего на похороны из Минска, очевидно, были и ещё приехавшие студийцы.
Через год на могиле Б. Ф. появился бронзовый памятник в виде стелы с бюстом Бориса Фёдоровича, вылепленный студийцем Борейко (после Бориса Фёдоровича в изостудии преподавал именно Борейко). На другой день после похорон я посетил дома жену Беляева, к сожалению, не помню её имени. Это была физически крепкая и очень скромная женщина, опора Бориса Фёдоровича. Она предлагала всем студийцам взять на память книги по искусству из его библиотеки. Я взял книгу «Офорты Рембрандта», которую до сих пор бережно храню.
В памяти всплывают фамилии студийцев: Семён Шегельман — первый наш выпускник, он сразу поступил и окончил Рижскую академию, график, ныне живёт в Монреале; Поплавский Григорий и Асецкий Людвиг окончили Минское художественное училище, а затем институт; Левин учился в том же училище в Ленинграде, которое позже окончил и я. Из ветеранов помню Колю Рубана, он окончил Костромское училище, учился какое-то время в Ленинграде, у него было прозвище Тюбик. Кацнельсон, Генфельд. Красавец Алексей Козлов с кудрями Давида, без одного пальца на руке; Егоров — тоже учился в Ленинграде, играл на гитаре и пел оперные арии; Гельфанд стал архитектором. Мой друг Лёня Марченко окончил Пензенское училище и художественный институт. Борейко, Брюховецкий, Михайловский, Жан (помню только имя), Лёня Гурецкий, Шаулов Фима, Морозов, Мазур, Абрамов Семён, Годин Арсений, Окунь Леонид. Теперь Дом пионеров закрыт. Очень жаль.
Дополнительные данные
Члены Союза художников Белоруссии — выходцы из Бобруйска:
Нартова Светлана Ивановна — декоративно-прикладное искусство. Родилась в 1932 году в Бобруйске.
Доморад Владимир Александрович — график. Родился в 1919 году, жил и работал в Бобруйске.
Малишевский Альгерт Адамович — живописец. Родился в Бобруйске в 1921 году.
Давидович Исаак Аронович — живописец, график. Родился в Бобруйске в 1911 году.
Ивакин Геннадий Петрович — театральный художник. Родился в Бобруйске в 1936 году.
Капелян Иосиф Хаимович — график, живописец. Родился в Бобруйске в 1936 году, с 1980 года живёт в Израиле.
Лагун Владимир Андреевич — живописец. 1922 года рождения, несколько лет жил в Бобруйске и работал в художественной мастерской. Он снимал квартиру в переулке Боброва, недалеко от того места, где жил я (ул. Боброва, д. 42). Он работал дома, и я, будучи мальчиком, ходил смотреть, как работает настоящий художник, а он меня не прогонял. В 1978 году, когда на собрании художников меня показательно исключали из Союза художников в связи с подачей документов на выезд в Израиль, он со своего места громко сказал: «Что вы привязались к нему, хай едзе!»
